Страницы меню навигации

Новости украинских и зарубежных компаний

Интервью с Валерием Панюшкиным

Не все в России любят Валерия Панюшкина, однако общественность, медийное сообщество и политикум прислушиваются к его мнению. Он называет себя социалистом, патриотом России и православным, хотя сетевые тролли упрекают его либерализме, русофобии и кощунстве. Статусом одного из самых влиятельных журналистов своей страны он обязан работе в газетах «Коммерсантъ» и «Ведомости», на «Первом канале» и «нашем радио», хотя в последние годы его можно встретить в эфире альтернативного телеканала «Дождь» и на страницах журнала «Сноб».

Панюшкин является автором ряда книг в жанре non-fiction, в том числе двух частей рискованного «Узника тишины» о Михаиле Ходорковском. Книга «Газпром. Новое оружие России», написанная в соавторстве с Михаилом Зыгарем, была издана в украинском переводе. В 2004 году он приветствовал оранжевую революцию и писал восторженные репортажи из Киева, а теперь достаточно критически относится к российскому оппозиционному движению. Впрочем, уже несколько лет он принципиально не пишет о политике, а также не работает в штате на СМИ, позволив себе делать то, к чему лежит душа.

Одним из примеров работы по зову сердца есть полтора десятилетия сотрудничества с «Российским фондом помощи», в рамках которой Валерий Панюшкин создает материалы о больных детях. Пронзительная реалистичность и одновременно глубокая продуманность этих текстов и телепрограмм действует на читателей безотказно, заставляя быть вдвое щедрее, чем если бы автором был кто-то другой. Валерий утверждает, что писать о простых людях важнее и интереснее, чем о политиках и знаменитостях. Своими журналистскими ноу-хау он охотно поделился со студентами Школы журналистики Украинского католического университета. А уже по дороге из Львова в Москву выяснил для себя очередную закономерность жестокого социума. Говорим с Валерием Панюшкиным о том, зачем он помогает детям и как ему живется в России с пожизненным Путиным.

Интервью с Валерием Панюшкиным

- Валерий, для вас журналистика — это ремесло, образ жизни или инструмент для изменений?

- Чем старше я становлюсь, тем больше она становится для меня инструментом для изменения мира. И тем более небрежно я отношусь к законам ремесла. Понятно, что журналистика как ремесло предполагает, что ошибка — это априори плохо. Но со мной бывает, что я специально допускаю ошибки. К примеру, один из последних моих текстов — «Проданные журналисты». Я писал о том, что большинство журналистов в России «сидят на контрактах» с местными властями, а потому описывают, как мэр дарит глухому ребенку игрушку, вместо того, чтобы писать об этом глухом ребенке. Понятно, что надо было говорить именно о большинстве, за редким исключением. Тогда к моим словам нельзя было бы придраться. Но я хотел, чтобы эта тема, которую журналисты обычно обходят, стала предметом обсуждения, и я нашел такой путь. Я написал: «Все без исключения». Причем написал два раза — для идиотов. Чтобы те, кто впервые не заметил, заметили вторично. Те двадцать не зависящих от местных властей изданий, которые все-таки существуют и не знают о существовании друг друга, сразу обиделись и начали протестовать. Во-первых, тем самым они узнали о существовании друг друга. Может, это первый шаг к их объединению. Во-вторых, поскольку есть реальный повод закричать — «Этот идиот Панюшкин!», История вылезает в топ. Один из путей сделать историю обсуждаемой — подставиться, допустить умышленную ошибку. Но это допустимо лишь в том случае, если возможность влиять на окружающий мир я ценю выше ремесла.

- В только что упомянутом тексте вы пишете о проблеме, которая характерна и для украинского медиапространства. Кто или что, по вашему мнению, может изменить эту ситуацию?

- Это вопрос общественного запроса. Слишком мало времени прошло со времен распада Советского Союза, чтобы люди всерьез поняли, для чего им нужна журналистика.

С одной стороны, люди не понимают, сколько они платят налогов. В развитом обществе Вам сначала выплачивают все деньги, которые вы заработали, а затем из них Вы отдаете налоги. Не знаю, как в Украине, но в России большинство людей думают, что они платят 13% налога на доход и все. А то, что их работодатели выплачивают за них еще 40% единого социального и 6% в социальный фонд, люди не понимают. И вот на эти огромные налоги нам не дают ни образования, ни медицины, ни дорог. Ничего. При этом весь пафос протестов в России — антикоррупционный: «А чего эти гады такие богатые и все воруют?». Никто не протестует по поводу плохого здравоохранения. У Вас так же. В Украине до сих пор не делают пересадок костного мозга. До этого времени! Такие операции через десять лет уже вообще перестанут делать. Но никто не выходит на площадь по этому поводу. Конечно, это может быть экстраполировано до высокой политики, но лишь тогда, когда у Вас есть нормальный запрос.

Связь между людьми и властью — это журналист. И люди должны понять, что за это связь надо платить. А у нас так — когда Вам нужно исследовать ваш пищевод, Вы платите хорошем врачу, а когда нужно исследовать власть, Вы доверяете исследователю, которому платит сама власть. Абсурд! Почему Вы понимаете, что врачу за качественное исследование заплатить надо, а журналисту не надо!

Другое дело, что нет и предложения — хороших журналистов, которые готовы показать, как это может работать, очень мало.

И здесь ясно, с чего начинать. Я думаю, что начинать все же надо с предложения. Люди никогда не захотят покупать, например, iPhone, если им его не показать. Вы показываете людям журналистику, принципиально лучшей, чем та, которая существует. И рано или поздно люди начнут понимать это.

- Вы можете предположить, когда это может произойти в наших странах?

- Не знаю, сколько лет нужно. Но условно в 1980 году невозможно было представить, что Советский Союз развалится, и уже в 1991 году появится новое телевидение с совершенно новыми лицами и механизмами. Наверное, дикторы советского телевидения, которые читали всю ту хрена о пятилетках, решения пленумов политбюро и т.д., думали, что через какое-то количество лет им будут писать менее идиотские тексты. Но случилось по-другому — профессия диктора умерла. То, что было важно для диктора телевидения — голос, умение разговаривать, — вдруг стало не важным.

- А если говорить об обычных людях, насколько социальная журналистика, которой вы занимаетесь, меняет отношение людей к проблемам других?

- Конечно, меняет. Только надо понимать, что для того, чтобы отношение людей изменилось, надо написать не один текст не десять, а, например, десять тысяч. Раньше наш фонд (Российский фонд помощи) собирал шестьсот долларов в месяц, и мы считали это невероятным успехом. Теперь мы собираем два миллиона долларов в месяц. Откуда же эти люди появились! Были же люди, которые говорили, что все благотворители — воры. А теперь появилось большое количество людей, которые считают нужным заниматься благотворительностью. Это изменение.

Другой пример: в России было несколько скандалов, вызванных оскорблением инвалидов. Ведущие радио «Маяк» смеялось над больными. Их немедленно уволили. А еще 15 лет назад фраза, инвалидов надо душить в колыбели, чтобы не мучились, была нормой и никому не казалась ужасной. Это изменение я тоже вижу.

Людей, для которых важно иметь гражданскую позицию, еще пять лет назад в Москве было порядка ста. На митинги против фальсификации выборов раньше выходило десять человек, теперь выходят сто тысяч. И это не революционеры, это люди, которые просто хотят, чтобы все наладилось.

Таких изменений может быть много. Другое дело, надо понимать, что изменения происходят значительно дольше, чем нам бы того хотелось. И усилий нужно приложить ощутимо больше, чем мы рассчитываем.

- Но здесь есть и другая сторона медали. С каждым днем объявлений, в которых просят денег для смертельно больных детей, становится все больше и больше. С увеличением количества таких объявлений уменьшается уровень доверия людей к ним. Как обычному человеку отличить, когда ребенку действительно нужна помощь, а когда такое объявление дают мошенники?

- Есть очень модное направление в экономике — институционализм. Экономисты-институционалисты считают, что люди обычно принимают решение не рационально, потому что они почти всегда не имеют достаточного количества информации. Поэтому должны существовать определенные институты, которые будут помогать принимать решения. Между вами и объявлением о ребенке, которому нужна помощь, не хватает института, который будет проверять информацию об этом ребенке. Например, это может быть благотворительный фонд. У него должно быть несколько важных черт. Прежде, такая организация должна реально существовать. У нее должен быть адрес, стационарный телефон. Вы видите объявление: «Анне Бойченко нужно какое-то количество денег» и мобильный номер. А если завтра окажется, что это мошенники, куда пойдет милиция? Тот, кто дал это объявление, выбросит «семерку», купленную за подставными документами.

- У нас даже документы не нужны.

- Тем более. Стационарный номер телефона, офис, сайт, отчеты о предыдущей деятельности и так далее. Когда вы понимаете, что тому, кто вас проверяет информацию о больном ребенке, надо платить, потому что она с утра до ночи проверяет такую информацию, тогда система благотворительных фондов начинает действовать.

- В сентябре, во время вашей лекции во Львове в рамках Форума издателей, вы говорили о журналистах-паразитах. Вас не обвиняют в паразитировании на детских трагедиях?

- Бывает, но редко. Мы уже давно существуем. А кроме того, если погрузиться в кухню, то на административные расходы благотворительный фонд имеет право брать 20% собранных денег. Можно зайти на наш сайт и увидеть, что мы берем не 20, а 6%. Потому что нам этого хватает. Мы собираем огромные деньги. Нас немного. Мы могли бы себе платить огромные зарплаты абсолютно законно. Но мы этого не делаем.

Один комментарий

  1. Редко можно встретить благотворительность без политики.

Оставить комментарий